Веснiк СНТТ № 6 (2005)

С 60-ЛЕТИЕМ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ

ПОЗДРАВЛЯЕМ ВЕТЕРАНОВ, ПОЗДРАВЛЯЕМ ВСЕХ!

В боях с фашизмом принимали участие многие сотрудники нашей Академии. Всем им – и ушедшим, и ныне живущим – будут всегда благодарны новые поколения, к счастью, не знавшие войны. В этом номере мы публикуем воспоминания о войне людей, прошедших через её огонь.

Содержание: 

ВОЙНА ГЛАЗАМИ ВОИНОВ

Глущенко Георгий Cеменович,

в годы Великой Отечественной войны –

командир взвода управления

2-й батареи 593 ИПТАП, лейтенант.

Воспоминания о боях под Ленино (октябрь 1943 года)

 От редакции. Георгий Семенович Глущенко (1922–1994) – профессор, доктор искусствоведения, заведовал кафедрой истории музыки БГК (БГАМ). Участвовал в боях с начала войны, воевал в артиллерии, был тяжело ранен, чудом выжил, перенес ряд сложнейших хирургических операций, провел в госпиталях в общей сложности 2,5 года. После войны и окончания лечения Георгий Семенович закончил Горьковскую консерваторию по специальности «скрипка»  и одновременно Московский институт им. Гнесиных по специальности «музыковедение», затем аспирантуру там же. Благодарим профессора К.И. Степанцевич за предоставление к публикации рукописи Г.С. Глущенко. Воспоминания печатаются в сокращении.

***

С чувством огромного волнения посетил я в конце июня 1969 г. места боев под Ленино, Горками и у м. Дрибин. Это совпало с 25-летием освобождения Белоруссии. Мечты побывать на месте сражений вынашивал давно – с момента приезда на работу в Минск в 1957 году.

В августе 1943 года, после шестимесячной учебы в Подольском артиллерийском училище, я в звании лейтенанта был направлен на Западный фронт (впоследствии Второй Белорусский) в 593 истребительный противотанковый артиллерийский полк командиром взвода управления 2-й батареи. К этому времени я уже имел некоторый опыт участия в Великой Отечественной войне (в Советскую Армию призван в 1940 г., на фронте – с самого начала войны: Закавказский, Крымский, Северо-Кавказский фронты).

Вторая батарея, как и другие подразделения полка, к моменту моего прибытия прошла большой боевой путь, отмеченный многими славными делами, напряженными боями под Москвой, Ржевом, Калугой. В батарею я влился непосредственно на марше, во время боев за Смоленщину и форсирования Десны. В боях происходило мое знакомство с личным составом – командиром батареи капитаном Шибеко, командиром 2-го огневого взвода лейтенантом Федей Бобылевым, с бойцами и младшими командирами, а несколько позже и с командиром 1-го огневого взвода Сашей Полиновским.

В течение осени 1943 года полностью были освобождены Смоленщина, восточные районы Белоруссии. Наш полк в составе 49-й армии, будучи в конце октября – начале ноября уже на территории Белоруссии, часто перебрасывался с одного участка фронта на другой: Шамово – Костюковичи – Дрибин – Рясно – Темный лес – Малые горы и т.д. Погода была ненастная, часто шли дожди. Нередко передвигаться приходилось ночью, в темноте, при абсолютном бездорожьи. Машины и орудия беспрестанно вытаскивали руками из грязи и болот, подсовывая под колеса ветки деревьев, камни.

10—11 октября полк был переброшен в район Ленино и в ночь на 11 октября занял боевые позиции на высотах западнее деревни Староселье, непосредственно перед господствовавшей в этой местности высотой, находившейся у немцев. Огневая позиция батареи была выбрана мною и комбатом поздно вечером при разрыве снарядов и сиянии немецких ракет. Слева, сзади от нас, метрах в 20-25, располагалась первая батарея.

В состав нашей батареи тогда входило три орудия (четвертое находилось на ремонте). Из офицерского состава были только комбат Шибеко, я и Ф. Бобылев, остальные командиры вышли из строя в предшествующих боях.

К рассвету, еще до того, как противник мог нас обнаружить, укрытия были подготовлены: бойцы работали с большим напряжением сил. Как показали дальнейшие события, наш наблюдательный пункт и огневые позиции оказались удачно выбранными, хорошо замаскированными и надежно укрытыми. С НП отлично просматривались плацдарм противника, его траншеи и ходы сообщения; справа на расстоянии 700—800 м отчетливо была видна церковь с оградой и дорога, ведущая вглубь немецких позиций.

Ночью, часов в 11—12, комбат и я были вызваны к начальнику штаба майору Подусту. Нам поручалась огневая и противотанковая поддержка наступающих стрелковых частей: советской дивизии и польской дивизии имени Костюшко. События в дальнейшем развернулись таким образом, что батарее суждено было в боях за высоту принять участие непосредственно в боевом расположении пехоты, огнем и колесами подавлять противника.

Наступление началось утром 12 октября мощной артподготовкой. Наша батарея вела прицельный огонь прямой наводкой по орудийным и минометным батареям противника, противотанковым пушкам, пулеметным гнездам, живой силе. С наших позиций ясно были видны передовые цепи атакующих советских и польских подразделений, уже к концу артподготовки занявших первую линию немецких траншей. На дороге, ведущей вглубь немецких позиций, хорошо просматривались атакующие танки польской дивизии, их поединок с немецкой противотанковой артиллерией.

С каждым часом напряжение боя нарастало. Немцы оказывали ожесточенное сопротивление, цепляясь за каждый окоп, траншею. Стремясь сорвать наступление, они вводили в бой противотанковую артиллерию, реактивные шестиствольные минометы, авиацию, а также и самоходные орудия «Фердинанды». Особенно ожесточенно вражеская авиация бомбила район церкви, рядом с которой проходила важная в тактическом отношении дорога.

Все контратаки немецких танков и самоходных орудий отбивались массированным огнем артиллерии. Ни одному немецкому танку не удалось прорвать наши позиции. Огневые расчеты, несмотря на сложнейшую обстановку, беспрерывный обстрел, действовали мужественно, энергично, четко выполняли наши команды, стреляли метко, умело подавляли огневые точки противника, его многочисленные контратаки. При появлении танков и «Фердинандов» ни один боец не дрогнул, расчеты продолжали мужественно и хладнокровно вести прицельный огонь. Мне лично показалось, что при приближении танков у бойцов как-то по-особому заблестели глаза, появился новый прилив энергии. Каждый про себя как бы подумал: «Ну, вот, теперь начинается настоящая работа».

К концу дня наша батарея получила приказ сменить огневую точку, занять позицию непосредственно в атакующих пехотных цепях в отбитых у немцев на высоте траншеях и на колесах, огнем орудий содействовать развитию успеха. Перед нами была поставлена серьезная задача. Трудность ее выполнения осложнялась тем, что единственная дорога у церкви, по которой мы могли перевезти машинами свои орудия и снаряды, беспрестанно обстреливалась немецкой артиллерией, крупнокалиберными пулеметами и находилась под контролем немецкой авиации. И все же, несмотря на мощный заградительный огонь и бомбардировку, нам удалось прорваться, хотя это и стоило многих человеческих жизней. Если не подводит меня память, при смене позиций погиб и командир огневого взвода Ф. Бобылев; как мне говорили, он похоронен в деревне Будда, в нескольких километрах от м. Ленино. Но приказ был выполнен – к концу дня батарея заняла новую огневую позицию на второй линии немецких траншей, в боевом порядке пехоты – 916 СП.

Вся ночь ушла на окапывание, подготовку наблюдательного пункта и огневой позиции. Работу приходилось вести под непрерывным автоматным огнем противника, в отблеске осветительных ракет. К сожалению, надежных укрытий нам не удалось сделать, так как не было ни времени, ни подручного материала, да и в условиях непрерывного вражеского огня это вообще было едва ли выполнимо.

На рассвете бой развернулся с новой силой. Немцы все еще занимали выгодные позиции, хорошо знали отбитые у них накануне траншеи и ходы сообщения, имели ряд пристрельных точек – все это создавало им преимущества в сравнении с нами.

Второй день боев у Ленино был, пожалуй, особенно напряженным. Немецкому командованию за ночь, очевидно, удалось перегруппировать свои части, подтянуть резервы, усилить огневые средства. На плацдарме беспрерывно бушевал огневой шквал. Огонь не прекращался ни на минуту ни с нашей, ни с немецкой стороны. Прямой наводкой три орудия нашей батареи стреляли по орудийным, минометным и пулеметным точкам немцев, по контратакующим вражеским цепям.

К середине дня противник предпринял ряд танковых атак. Огонь прямой наводкой наших 76-мм противотанковых орудий, как и огонь других орудий, охлаждал их пыл, принуждая поворачивать вспять. Огневая позиция была рядом с нами. Орудийные расчеты сражались геройски в полном смысле слова.

Наша батарея, по-видимому, очень беспокоила немцев и была взята под особое наблюдение. К концу дня противнику удалось засечь наши позиции. Вражеские мины и снаряды буквально нависали над головами, рвались с оглушительным ревом вокруг орудий, осколки засыпали батарею. Огневое кольцо с каждой минутой сжималось. Вышло из строя второе орудие, геройской смертью пал его расчет. Оборвалась телефонная и радиосвязь со штабом полка. Осколками повредило и третье орудие. Хорошо просматривая наши позиции, немцы сосредоточили огонь по наблюдательному пункту и находившемуся рядом с ним первому орудию. Вскоре прямое попадание снаряда большого калибра вывело из строя многих бойцов моего взвода управления, почти весь орудийный расчет и повредило орудие. Я и комбат, находившиеся тут же, в траншее, чудом уцелели: нас придавило отвалившейся стенкой траншеи, засыпало землей. Других уцелевших постигла та же участь. Едва выбравшись, мы с трудом узнали свои позиции. С оставшимися в живых бойцами я немедленно приступил к раскопке завалов, к спасению раненых.

Минут 5–10 спустя после прямого попадания артиллерийский гул неожиданно прекратился. Наступила подозрительная, трудно объяснимая тишина. По-видимому, все мы, оставшиеся в живых, были контужены.

В середине дня, в разгар боя, когда вышли из строя два наших орудия и их боевые расчеты, немцы предприняли контратаку: на батарею надвигалась вражеская пехота в сопровождении самоходных орудий. Сложилась критическая ситуация. Пришлось воспользоваться 45-мм противотанковой пушкой польских воинов, одиноко стоявшей на огневой позиции метрах в 30 от нашей батареи (огневой расчет пушки героически погиб). По-пластунски пробравшись к орудию и убедившись в том, что из него еще можно стрелять, я наспех собрал разбросанные вокруг снаряды и открыл огонь по приближающимся цепям важеской пехоты. Чуть ли не одновременно со мной по наступающей пехоте и сопровождающим ее самоходным орудиям открыли огонь наши дальнобойные орудия, вовремя обнаружив серьезную опасность. Наступление пехоты приостановилось...

Лишь поздно вечером была установлена связь с полком. В штабе уже было известно о нашем бое. Ночью я и парторг батареи замполит Ивакин были вызваны к командиру полка для доклада. Подробно доложив о результатах боя, потерях, я попросил командира полка представить к награждению многих бойцов и младших командиров батареи.

По решению командования полка оставшихся бойцов огневых взводов батареи отвели на короткий отдых в район деревни Староселье. Сюда же были перенесены и огневые прзиции батареи. Я же с несколькими бойцами утром вновь был направлен на передовую линию, на наблюдательный пункт.

НП в результате предшествующих боев был теперь выдвинут далеко вперед, за третью линию траншей, на обратные западные скаты высоты и располагался в непосредственной близости от немцев. Перед нашим НП открывался широкий обзор вражеских позиций. Выгодный рубеж теперь занимали советские и польские подразделения. Но это было достигнуто дорогою ценою сотен, тысяч жизней наших и польских воинов.

Наш НП, будучи на виду у немцев, беспрерывно обстреливался из пулеметов, автоматов и орудий. Выдвинутая за бруствер стереотруба днем моментально бралась на мушку немецкими снайперами. Поэтому для наблюдения за противником приходилось прибегать к всевозможным хитростям.

В течение короткого времени нами была сделана пристрелка целей и установлено тщательное наблюдение за противником. Мы, артиллеристы-управленцы, в эти дни наряду со своими прямыми обязанностями одновременно выполняли и функции пехотинцев, располагаясь на самой крайней линии наших позиций. Нередко вели автоматный и артиллерийский огонь по живой силе противника. Однако активных действий ни с нашей стороны, ни со стороны немцев не было. К 7 ноября мы заняли новые позиции под Горками, вдоль большака в районе деревень Лебедево – Малые горы.

Отмечая 26-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции в окопах под Горками, мы с огромной болью в сердце вспоминали павших товарищей – героев боев под Ленино. Почти весь личный состав бойцов и командиров батареи, участвовавший в боях и оставшийся в живых, был награжден орденами и медалями. Я был представлен к ордену Красной Звезды.

В дальнейшем наша батарея, находясь в составе полка в обороне (Горки – Темный лес – Чаусы – Дрибин), пополнилась новыми бойцами. Из госпиталя вернулись командир первого огневого взвода старший лейтенант Саша Полиновский, комбат Шибеко.

В июньском наступлении 1944 г. (исходный пункт – р. Проня, м. Дрибин) на плацдарме, примыкающем к Днепру в районе Могилева, наша батарея при выполнении особой задачи ночью 27 июня, на пятый день наступления, на марше приняла неравный бой в условиях засады. Многие бойцы погибли в рукопашной схватке с немцами. Я получил сразу четыре тяжелых ранения и лишился возможности двигаться. При отходе батареи не был замечен и в бессознательном состоянии остался один на поле боя в расположении немецкой части. Поспешно отходя, немцы второпях подбирали своих раненых и убитых солдат. Меня, окровавленного и обезображенного (одно из ранений – скозное пулевое в нижнюю челюсть) признали за убитого. Спустя часа два после боя, на рассвете, я был подобран артиллеристами соседней 50-й армии и через 3–4 часа сдан какому-то санпункту этой же армии.

Вскоре из моей части в адрес родителей поступило сообщение о том, что в боях я пропал без вести. Однако спустя некоторое время, когда в наш полк из подобравшей меня артиллерийской части пришло сообщение о моем ранении, эта ошибка была исправлена.

Так неожиданно нарушилась моя связь с батареей и полком. На батарее остались моя командирская сумка, список личного состава взвода, батареи и другие материалы.

В госпиталях, клиниках я пролежал в общей сложности 30 месяцев, перенеся ряд сложных операций. Давность времени изгладила из моей памяти имена, фамилии бойцов и командиров, многих моих друзей и товарищей по батарее и полку. Поэтому в своих воспоминаниях я, к сожалению, не смог привести имена ряда участников боев под Ленино.

 ***

Уже в госпитале, кажется, в Тамбове, я случайно узнал от одного раненого из нашей части о том, что наш комбат Шибеко, тяжело раненный на моих глазах, на второй-третий день июньского наступления 1944 года, спустя некоторое время скончался в госпитале. Его семья – жена, две маленькие дочери – проживали тогда в Кричеве. Ст. лейтенант Александр Полиновский, командир первого огневого взвода, мой фронтовой друг и товарищ, в июле месяце погиб в результате прямого попадания снаряда. Захоронен в братской могиле в Центральном парке г. Гродно. С его отцом, москвичом, армейским врачом 50-й армии, я позже переписывался. Командир второго огневого взвода младший лейтенант по имени Сахем (фамилию я, к сожалению, не помню), как мне рассказывали, также погиб в боях за Белоруссию, где-то в районе Молодечно.

Пантеон памяти

 Солопов Михаил Григорьевич,

заслуженный деятель искусств Беларуси,

заслуженный деятель культуры Беларуси,

профессор.

Воспоминания ветерана-фронтовика

День Великой Победы – священный праздник для всех, особенно для фронтовиков, день радости и печали, скорби и торжества, день поминовения павших.

Молох войны беспощаден, чудовищен и страшен, ураганным смерчем пронесся он над Советской страной, принес неимоверные страдания, тяжелейшие испытания всем – от детей до стариков, круто изменил судьбы людей моего поколения.

У памяти фронтовика неистощимая энергия, питающая императивное желание вернуться к далекому, такому трудному, но дорогому прошлому. Ибо если человек не знает или забыл прошлое, не ценит настоящее, у него нет будущего. Я горжусь своим поколением, «повзрослевшим до поры».

В чем причина раннего взросления и социальной зрелости?  Это проявлялось (пусть кому-нибудь не покажется пафосным громким словом или эмоцией) в понимании и, быть может, в интуитивном чувстве любви и ответственности за судьбу Родины.

Вихри жизни, цунами истории миновали лишь тех, кому удалось (таких было мало, но они были) отсидеться в тихом, тепленьком местечке. А те (абсолютное большинство), кого время обожгло, опалило огнем военных пожарищ, на кого судьба взвалила нечеловеческие тяготы, лишения, кому преподнесла горе, боль, потрясения, должны были сдюжить, выдержать, победить. И мое поколение выстояло, выдержало все испытания, отпущенные ему своим временем. Оно видело триумф смерти, ликование и радость Победы; «надчеловеческое высокомерие» и ясность простых животворящих чувств; бесчеловечное и человеческое. Все люди – дети своего времени, каждый человек – частица своего народа. Во время Великой Отечественной войны почти каждый юноша ощущал себя органической частицей в огромном мире справедливой борьбы с ненавистным фашизмом. Фашизм – это олицетворение бесчеловечности, триумф зла.

Нравственным компасом для моего поколения служила вера. Вера в справедливость священного долга освобождения своей Родины от коричневой чумы, вера в могущество и несокрушимость родной армии, вера в стойкость и непобедимость своего народа. Наравне со всем народом мы, только вступавшее во взрослую жизнь молодое поколение, делили все тяготы и лишения военного лихолетья.

Невиданный в истории войн подъем нравственного самосознания породил всплеск небывалого патриотизма. Молодые люди допризывного возраста всеми правдами и неправдами стремились на фронт, в действующую армию. Это было массовое движение юношей-добровольцев.

К началу Великой Отечественной войны автору этих строк исполнилось 16 лет и 8 месяцев. По сегодняшним возрастным меркам это еще «зеленая юность», но я и подобные мне спешили попасть на фронт, на передовую, в действующую армию. И это не было юношеским максимализмом, желанием, чтобы в сутках появился двадцать пятый час, который живет в душах фронтовиков. Двадцать пятый час – больше чем год и больше чем век. Он – целый мир, потому что в нем – ощущение миллионов погибших.

Мое поколение измерило долгие версты войны не только ногами, но душой и сердцем. События военных лет, как на экране, ясно и четко вырисовываются, предстают в памяти, перебивая друг друга, просятся на страницы печати, как будто это было совсем недавно, но это было… давно.

Воспоминания «об огнях, пожарищах, о друзьях-товарищах» и о том как «пол-Европы прошагали, полземли…» рассказать довольно сложно. Для этого бы потребовалась не одна мини-статья, а много макси-очерков, а может быть книга, и не одна. Поэтому я решил поделиться своими воспоминаниями с читателем об одном лишь эпизоде, который случился со мной в один день весной 1945 года, то есть 60 лет тому назад…

В то достопамятное время я был командиром взвода разведки 57 гвардейского отдельного танкового полка, приданного 12 кавалерийской дивизии. Я получил задание разведать, действительно ли немцы оставили город Лодзь (один из крупнейших городов Польши). Это задание я получил ночью. По тревоге поднял отделение бронемашин, отделение мотоциклистов и часть наиболее смелых автоматчиков. Под покровом ночи, соблюдая все предосторожности передвижения, к утру добрались до окраин города. Продвигаясь вглубь, мы не встретили никакого сопротивления противника. Осмелев, я вышел из бронемашины и пересел на один из мотоциклов, которые двигались за бронетранспортером. Проезжая мимо одного пятиэтажного дома, мы услышали несколько пулеметных очередей. Стреляли по впереди идущему мотоциклу. Первая же очередь изрешетила ветровой щиток мотоцикла «Харлей Дэвидсон», на котором я ехал. Мой водитель Уханкин, виртуоз мотовождения, резко свернул на обочину дороги, и мы с ним кубарем скатились в неглубокую ложбину. Проползли метров сто вперед. В это время бронемашины открыли ураганный огонь по чердаку здания, из которого стреляли. Я поднялся во весь рост и побежал к этому дому. В первом же подъезде, где я поднимался по лестнице, вниз спускались два немца с автоматами. В руках у меня был немецкий пистолет браунинг, который мне пару дней назад подарили разведчики. Нажимаю на курок, а результата никакого. Уже потом выяснилось, что заряжен он был нашими отечественными патронами. Калибр подходил, а стрельбы не получалось. Немцы в меня не стреляли, возможно, у них был замысел схватить меня живым. По мере нашего сближения я услышал автоматную очередь, немцы повернулись и побежали наверх. Оттуда раздалась пулеметная очередь в стрелявших моих автоматчиков, которые теперь устремились вслед за мной. Один из моих бойцов по фамилии Климентьев (маленького роста, худощавый, но удивительно смелый, отчаянный, храбрый сержант, который был удостоен впоследствии орденов Славы трех степеней, что, как известно, приравнивается к званию Героя Советского Союза) метнул вслед убегающим фашистам гранату и сразил обоих. Разведчики-автоматчики во главе с Климентьевым вбежали на чердак и пленили четырех солдат, забрали трофеи: ручной пулемет, из которого вели огонь по нашей колонне, автоматы, пистолеты и большое количество различных флагов. Спустившись во двор, увидели большую группу вооруженных людей в штатском, говоривших по-польски. Один из них представился командиром отряда польских партизан и попросил оставить в распоряжении отряда пленных немцев, что и было сделано после получения документа с печатью. Времени, установленного для разведки, оставалось немного, но кто-то из разведчиков успел пообщаться с местным жителем, тот оказался музыкантом и указал на музыкальный магазин, который разведчики мигом сумели открыть. В нем оказались самые различные музыкальные инструменты немецкого производства. Мы решили взять несколько экземпляров аккордеонов. Не доезжая примерно двух километров до города Познань, со стороны восхода солнца появилась «рама» – немецкий самолет-разведчик. «Рама» довольно быстро вернулась назад. Мы увеличили скорость, чтобы успеть вернуться в часть. На въезде в город вдоль главной улицы вытянулась лента кавалерийских полков. Их приходилось объезжать, поэтому скорость была потеряна, а наша танковая часть двинулась дальше, не дождавшись моего доклада. Выехав на площадь, я услышал сильный гул самолетов, взглянул вверх и увидел примерно двадцать или тридцать немецких самолетов, которые разворачивались для бомбежки. Мне пришлось бросить мотоцикл. В это время «мессершмидты» начали бомбометание.

В тот миг общей суеты и неразберихи я успел разглядеть, что толпы людей, военных и гражданских, бегут к одному объекту, который оказался бомбоубежищем. Я тоже побежал туда, но оно оказалось переполненным, и его закрыли. Все, кто не попал в бомбоубежище, стучали в дверь руками, ногами, но в ответ – гробовая тишина. Поднявшись по лесенке, я снова оказался на площади. Земля ходила ходуном. Грохот взрывов, истошные крики людей, какое-то фантастическое ржание перепуганных лошадей. Снова как будто наступила ночь от клубов пыли и комьев грязи. Сущий ад. Я лежал на голом асфальте, и у меня не было никаких мыслей. Когда немного стихло, несмотря на дрожь во всем теле, я вскочил и побежал. Самолеты в это время разворачивались для очередного бомбометания. Недружные залпы зениток, видимо, не очень мешали самолетам бомбить, потому что заходили они со стороны солнца и на низкой высоте, а потому зенитная артиллерия оказалась практически беспомощной. Пока я бежал в поисках укрытия, снова началась бомбежка, рвались небольшие бомбы, предназначенные для поражения живой силы (пехоты, кавалерии). Дело в том, что «мессершмидты» чаще применялись как истребители, а не бомбардировщики. Однако они способны были носить бомбы легкие и средние, которые наши солдаты называли «свиньями». Такие бомбы на определенном расстоянии от земли взрывались в воздухе, и из их чрева вылетало несколько десятков малых бомб. Вот в такую бомбежку и угодил я в это утро. Добежав до здания, в котором намеревался спастись от проклятых бомб, я почему-то пробежал ближайший конец здания, кстати, с открытыми дверями, несмотря на то, что бомбы рвались рядом. Осколки вдребезги разбивали оконные стекла. Я залег прямо на тротуаре, лишь голову чуть-чуть просунул в разбитое подвальное окно. Понимая, что это не лучшее укрытие, снова побежал в дальний подъезд. Вот такое алогичное поведение: стремление не к ближайшему подъезду, а к самому дальнему, лежание на открытом асфальте площади. И ни одной царапины или ссадины. А что же те, кто укрылся в бомбоубежище? Прямое попадание нескольких бомб – и их завалило в результате разрушения бомбоубежища. Ближний подъезд здания тоже оказался разрушенным, и те, кто там укрылся, погибли. Немного позже я узнал, что наша санчасть, весь медицинский персонал, за исключением одной медсестры, погиб при первом же налете также в результате прямого попадания бомбы...

Мне никогда не забыть полкового санитара Прокопа (не помню его фамилии), который спас десятки раненых. Это был необыкновенный человек – добродушный, честный, правдивый, безотказный. Никому никогда не удавалось вывести его из прекрасного душевного расположения. Кроме того, он был подлинный русский богатырь: сильный, отважный, смелый. Однажды после легкого ранения меня доставили в санчасть. Навстречу вышел Прокоп, схватил меня на руки, как ребенка, и метров пятьдесят пронес по бездорожью до самого медпункта. О нем рассказывали легенды. Но когда его просили рассказать о каком-нибудь героическом эпизоде, то он отмахивался. Его обычный экзерсис, который он постоянно проделывал в компании: хватал двух самых дюжих солдат под мышки и бегал с ними, как с двумя свертками, под общий хохот и одобрение…

Но более всего я переживал долго и болезненно гибель моего друга и начальника медчасти полкового врача Алексея Стравоеда. Он был на три года старше меня. До войны он окончил только три курса мединститута на Украине, поэтому носил офицерские погоны, но без звездочек. Это был на редкость эрудированный человек в любой гуманитарной области. Прекрасный чтец (огромное ему спасибо за то, что привил мне настоящую любовь к поэзии), артист (во время переформирования полка мы с ним исполняли различные минисцены). Кроме того, он был замечательным шахматистом. Меня как магнитом притягивала к нему его исключительная человечность. У него было высоко развито особое качество: отдаваться всему, к чему он прикасался, целиком, без остатка, горячее стремление помогать людям, заражать их своим горением, энтузиазмом, чутко отзываться на чужие печали и радости.

Прожив долгую и сложную жизнь, я свидетельствую, что нет ничего выше, крепче и надежнее фронтовой дружбы, это воистину «праздник, который всегда с тобой». Ничего подобного мне не довелось пережить в мирное время, особенно такого искреннего стремления к взаимному духовному спасению, как в периоды суровых испытаний.

Сверстники, они навсегда остались в памяти, памяти нетленной, памяти живой.

Фронтовой день, о котором ведется повествование, продолжал приносить сюрпризы… Аккордеоны, добытые в Лодзи, я решил подарить друзьям. Один из них я преподнес своему другу Ивану Ивановичу Глыбовскому, с которым жил в одной землянке в течение пяти месяцев, когда стояли в обороне на Висле, в Польше. Ему я бесконечно благодарен за то, что он приучил меня к закаливанию (чем занимаюсь до сих пор и считаю это одним из важнейших факторов долголетия). Так вот, все инструменты были в футлярах, и после бомбежки и больших потерь в кавалерийской дивизии, которой придан наш полк, не было времени, да и большого желания рассматривать презенты. Я вручил их и сразу же уехал. Спустя непродолжительное время меня буквально настиг мой друг Иван Иванович и гневно заявил: «Это что – издевательство? Или как еще назвать этот подарок?» Я опешил, и по всему было видно, что случилось что-то неординарное. Как уже упоминалось, лучший инструмент (а они все были в футлярах) я адресовал человеку, которого уважал и считал своим другом. В итоге выяснилось, что подаренный презент не что иное, как бюст Гитлера, сработанный из какого-то материала, похожего на хрусталь. Но когда в ярости Иван Иванович ударил его о каменный пол, бюст остался невредим. Свою экзекуцию он повторил несколько раз – результат тот же. Затем его вынесли из помещения, установили на сооруженный «постамент» и дали очередь из автомата. Пули рикошетили, как от брони. Потом решили подорвать гранатой. И этот акт закончился безрезультатно. Ничего другого не оставалось, как выбрать лужу погрязнее и утопить…

Уже в Минске, отмечая день Победы, Иван Иванович всегда рассказывал своим сослуживцам и сотрудникам (после демобилизации он преподавал в минском физкультурном институте) об этом комическо-трагическом случае, так как «смерш» (особый отдел) долго еще преследовал меня, выискивая злой умысел. Все мои подчиненные разведчики писали объяснительные и устно пересказывали по нескольку раз одно и то же, так, как и я изложил этот эпизод одного фронтового дня. Вот такие они – фронтовые дни. Память о них у фронтовиков священна.

О Великой Отечественной войне много написано книг, снято фильмов, поставлено спектаклей, сочинено музыкальных произведений. Ни один вид искусства и литературы не прошел мимо самого памятного события ХХ столетия. Однако не переживши тех лишений, неимоверных трудностей, страшного ада лихолетья, войну понять нельзя. А что же можно? Стремиться знать и помнить о войне, унесшей миллионы человеческих жизней. Пока человечество помнит, какой ценой достался мир, чем оно заплатило за Победу – войны не будет. Пока люди будут помнить, что пережили они, особенно фронтовики, в годины военного лихолетья – войны не будет. Без благодарственной памяти к своему минувшему, души людей черствеют. Их тогда не заботит нравственный климат общества, а сердце превращается в насос для перекачки крови. У каждого поколения есть свои особые приметы. У ветеранов-фронтовиков – это стойкость души, способность выдерживать, переносить любые трудности, преданность идеалам, высокая нравственность.

Мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы новое поколение, современная молодежь не испытали того, что выпало на долю моего поколения. Современные молодые люди должны ясно представлять, какую цену заплатил советский народ за то, чтобы выжившие встретили Великую Победу.

Сохраните душевность и сердечность, честность и правдивость в отношении к ветеранам и к священной теме Великой Отечественной войны.

Поклон вам низкий, ветераны!

За Подвиг ваш, за ваши раны!

За все лишения и беды,

За вашу Славную Победу!

ЭСТЕТИКА ГЕРОИЧЕСКОГО В БЕЛОРУССКОМ КОМПОЗИТОРСКОМ ТВОРЧЕСТВЕ ( Из доклада на научной конференции, посвященной 50-летию окончания войны в Европе. Май, 1995 г. Германия, Берлин, Высшая школа искусств имени Иоахима)

 Годовщину своей независимости Республика Беларусь отмечает в день освобождения страны от немецко-фашистских захватчиков в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. 3 июля 2004 года эта знаменательная дата отмечалась в 60-й раз. Именно в этот день более полувека тому назад наша прекрасная столица – город Минск – вновь обрела свободу. Тогда, в таком уже далеком 1944 году, город лежал в руинах. Уцелело лишь несколько крупных зданий и среди них – Национальный оперный театр. И уже через несколько месяцев в декабре 1944 года в освобожденном Минске состоялась премьера героической оперы белорусского композитора Евгения Тикоцкого «Алеся»...

Таким образом, творчество белорусских композиторов опровергает известный афоризм: «Когда пушки стреляют, музы молчат». За годы войны (1941–1945) белорусские композиторы создали большое количество музыкальных произведений на героико-патриотическую тему. Можно сказать, что с этого времени трагические события войны стали едва ли не главной темой в белорусском композиторском творчестве.

Предлагая некоторые эстетические оценки и выводы относительно белорусской музыки, посвященной военной тематике, прежде всего отметим тенденцию к всё большей обобщённости музыкальных образов. В годы войны и в послевоенный период белорусские композиторы стремились воплотить в музыке свои переживания конкретных событий, связанных с войной, определенные исторические события и факты, образы реальных персонажей. Это была своеобразная летопись трагических военных дней. В послевоенные годы в белорусской музыке преобладают возвышенные образы, символизирующие победу сил добра и гуманизм. Намечаются черты экспрессионизма, выявляется стремление к расширению тематики за счёт обращения композиторов к историческим событиям других стран и народов, например, «Песни Хиросимы» Д. Смольского, «Пепел» С. Кортеса на стихи литовского поэта Э. Межелайтиса, «Эроика» О. Янченко на стихи Ю. Фучика и П. Элюара. Интересно, что авторы названных сочинений – это люди, не пережившие войну лично. Тем не менее, они демонстрируют удивительное ощущение темы и способность художественно убедительно воплощать её в самых разных музыкальных жанрах. И это вполне объяснимо, поскольку для создания крупного художественного полотна, созревания замысла, философского обобщения, наконец, для достоверного изучения фактов и документов дистанция времени просто необходима.

И еще на одну удивительную черту в творчестве белорусских композиторов хотелось бы обратить внимание. Это особая, специфическая сторона белорусского музыкального творчества, которая противостоит эстетической традиции «Герники» Пикассо и опровергает тезис Адорно о том, что лирика после Освенцима невозможна. Эта особенность отражена уже в названиях лучших сочинений белорусских композиторов, навеянных ужасной войной XX столетия. «Алеся» – опера Е. Тикоцкого, о которой уже говорилось выше. Эта опера, повествующая о суровых партизанских буднях, страданиях и борьбе, названа ласковым именем белорусской девушки – Алеся... По мотивам повести одного из наиболее искренних летописцев минувшей войны В. Быкова композитор Е. Глебов создал балет, посвященный трагической истории любви военнопленного белоруса и французской девушки, под названием «Альпийская баллада»…

Особенно ярко эта эстетическая тенденция воплощена в вокальных сочинениях белорусских композиторов. Вот лишь несколько лучших лирических сочинений, навеянных драматическими событиями войны: «Шелковые травы» Г. Пукста, «Лесная песня» В. Оловникова, «Память сердца» и «Майский вальс» И. Лученка, «Травы детства», «Дарите тюльпаны», «История одной любви» Ю. Семеняко и многие другие.

Музыкальные образы, созданные в манере сопоставления, казалось бы, несопоставимого – лирики и трагедии, обладают огромной силой эмоционального воздействия: горе и радость, утрата и надежда, ненависть и любовь, безобразное и прекрасное, смерть и жизнь...

Все это в наибольшей степени отвечает менталитету белорусов, их природному оптимизму, исторической памяти, национальной психологии, хорошо известной толерантности и гуманистичности как черты характера.

Сказанное дополняется еще одной интересной эстетической чертой белорусской музыки, в том числе и на военную тематику. Речь идет о жанре героической комедии. Среди сочинений этого направления выделяются два сочинения: «Поёт жаворонок» Ю. Семеняки и «Судный день» Г. Суруса по пьесе классика белоруской драматургии А. Макаёнка «Трибунал».

Прекрасной иллюстрацией воплощения героики в образах лирических является цикл П. Подковырова «24 прелюдии для фортепьяно». Драматургия этого цикла, задуманного в годы войны и написанного в нелёгкое послевоенное время (1944–1949), отражает устремленность автора от трагедийности и драматизма – к возвышенности и просветленности, от непосредственного ощущения невосполнимой утраты – к оптимизму и надежде, от минора – к мажору.

Таким образом, палитра воплощения военной тематики в творчестве белорусских композиторов весьма разнообразна. Главное, что в нём отражено – это извечное стремление белорусов к миру, свету и добру, их природная доброжелательность и оптимизм, чувство прекрасного и возвышенного, что и отличает «Нomo Sapiens» – человека разумного, «Homo Faber» – человека творящего, «Homo pulher» – человека прекрасного.

В. Л. Яконюк,

доктор педагогических наук,

профессор

ПОЗДРАВЛЯЕМ ЮБИЛЯРОВ

Радославу Николаевну АлаДОВУ

Сергея Альбертовича КОРТЕСА

Уважаемая Радослава Николаевна!

Сердечно поздравляем Вас с юбилеем!

Ваше Слово – замечательного, талантливого, авторитетного музыковеда, педагога и общественного деятеля – живительный нектар, неисчерпаемый поток юмора и энциклопедических знаний. Оно всегда узнаваемо и основательно!

Общение с Вами – это всегда радостное событие, предвещающее открытие нового или неординарный взгляд на хорошо известные вещи. Вы учите нас, своих учеников, слышать Музыку и находить верный путь в размышлении о ней.

Спасибо Вам за теплоту и терпение…

Здоровья, благополучия и творческих побед!

 С любовью и преданностью Ваши

Наталия Ганул,

Светлана Змиевская

 ***

Как страстно желаешь сказать человеку в его день рождения, человеку, которого бесконечно уважаешь, слова особенные, чтобы, услышав их, хотелось ему жить удесятерённой жизнью, хотелось все лучшее, чем наградил его Творец, вновь и вновь отдавать людям, ученикам, родным, коллегам. Невольно вспоминаешь слова В.О.  Ключевского: «Самый дорогой дар природы – весёлый, насмешливый и добрый ум». Из наших коллег этим даром природа щедро одарила Радославу Николаевну Аладову. Ее жизнелюбие, оптимизм, порой умиляющая до слез непосредственность, стихийность, искренность эмоциональных реакций на явления бытия, умноженные на природную мудрость, человеколюбие, душевную стойкость, магнетически притягивают к себе огромное количество людей, жаждущих её внимания, дружбы, поддержки. Мы все любим Радославу Николаевну. И не только потому, что она всегда была и остается человеком широких гуманитарных интересов и знаний, не только потому, что вся семья Аладовых для нашей национальной культуры – явление знаковое, а и потому, что Радослава Николаевна обладает ещё одним редким даром: к чему бы она ни прикоснулась, все моментально превращается в Радость: в Радость общения, в Радость познания, в Радость каждодневного реального бытия. Может, имя её излучает этот свет, добрую позитивную энергетику и тепло? Мы не разгадаем эту тайну, но об одном хотелось бы мечтать, чтобы её многочисленные ученики унаследовали хотя бы толику этих бесценных человеческих добродетелей. И, наверное, был прав Г.Гессе, когда глубокомысленно сказал: «Каждый человек, который серьёзно относится ко всему, что думает и делает, – святой». А потому – многие, многие, многие лета наш дорогой друг, единомышленник и коллега.

Эльвира Анатольевна Олейникова

***

Дорогая Радослава Николаевна! Пусть знаменательная дата станет для Вас новым импульсом для духовного и интеллектуального взлета, для совершенствования Вашего таланта музыканта-исследователя и мастерства педагога. Желаем Вам дальнейшего блистательного продвижения в познании прошлого и настоящего отечественной музыкальной культуры, радости открытий в научном творчестве. Будьте всегда центром притяжений для новых оригинальных идей и творческого общения музыкантов, привлекая истинной интеллигентностью, душевной чуткостью, щедростью, добротой и пониманием, зажигая умы и сердца высоким горением мысли и чувств.

Оставайтесь всегда не-пов-то-ри-мой Радославой Аладовой!

 Глубоко уважающие и любящие Вас

коллеги по кафедре истории музыки.

Сяргей Картэс: «МУЗЫКА – ПЕРШ ЗА ЎСЁ МАСТАЦТВА ФІЛАСОФСКІХ РОЗДУМАЎ»

Творчасць кампазітара Сяргея Картэса – адна з бліскучых старонак беларускай музыкі нашых дзен. За­служаны дзеяч мастацтваў Беларусі (1980), лаўрэат Дзяржаўнай прэміі (1982), народны артыст Беларусі (1999), кіраўнік беларускага аддзялення Міжнароднага інстытута тэатра, ён сёння – адзін з самых аўтарытэтных айчынных кампазітараў.

Некалькі штрыхоў да жыццёвай і творчай біяграфіі юбіляра.

Сяргей Альбертавіч Картэс нарадзіўся 18 лютага 1935 г. у г. Сан-Антоніо (Чылі). Бацька хлопчыка, Альберта Картэс, чыліец па паходжанні, працаваў тапографам. Звестак пра яго сям'ю амаль не захавалася. Маці, Людміла Паўлаўна, праз год пасля нара­джэння Сяргея (чацвёртага дзіцяці) вымушана была развесціся з мужам і пераехаць у сталіцу Аргенціны Буэнас-Айрэс.

Аднак калі будаваць генеалагічнае дрэва сям'і кампазітара, трэба пачынаць з продкаў па мацярынскай лініі – спадчынных дваранаў-інтэлігентаў. Яшчэ напрыканцы XIX ст. у маскоўскіх музычных колах было добра вядомае імя прадзеда будучага кампазітара – Пятра Адамавіча Шастакоўскага (1851–1917). Выдатны грамадскі дзеяч, піяніст (вучань Ферэнца Ліста), дырыжор, педагог, ён быў заснавальнікам і рэктарам музычна-драматычнага вучылішча Маскоўскага філарманічнага таварыства (1883), з якога пазней утварыліся Дзяржаўны інстытут тэатральнага мастацтва (ГИТИС) і Маскоўскі мастацкі акадэмічны тэатр (МХАТ). Дзед Сяргея Картэса, Павел Пятровіч Шастакоўскі, атрымаў бліскучую адукацыю (спачатку ў Цюрыхскай політэхнічнай школе, а потым у Парыжскім універсітэце). Цяжкія гады рэвалюцыі за­сталі сям'ю ў Петраградзе. «Мне здавалася, што ўсё гарыць, развальваецца, знікае ў хвалях стыхіі... – згадваў Павел Пятровіч, – Лютаўскай ноччу 1920 года я, жонка Яўгенія Аляксан­драўна і дачка Люда перайшлі скаваны лёдам Фінскі заліў і апынуліся за мяжой радзімы. Ніхто з нас тады не думаў, што такім доўгім і цярністым будзе наш шлях назад». Шмат гадоў яны вандравалі па розных краінах, пакуль у 1936-м не пасяліліся ў Аргенціне, дзе Павел Пятровіч спачатку ўзначаліў аргенцінскі філіял канцэрна «Фіят», а пазней разгарнуў дзейнасць журналіста, перакладчыка і стаў вядомым у эмігранцкіх колах пісьменнікам.

Пачатак свядомага дзяцінства Сяргея Картэса прыйшоўся на гады другой сусветнай вайны, падзеі якой горача абмяркоўваліся і глыбока перажываліся ў сям'і. Хлопчык выхоўваўся ў лаціна-амерыканскім асяродку (вучоба ў аргенцінскай школе на іспанскай мове), аднак дома культывавалася руская мова, шанаваліся традыцыі славянскай культуры. Добрыя веды некалькіх замежных моў (іспанскай, англійскай, французскай, італьянскай) асабліва спатрэбіліся ў далейшай працы, далі магчымасць вольна размаўляць з выдатнымі дзеячамі культуры розных краін.

Азы музычнай адукацыі атрыманы таксама ў Аргенціне. Музыкай Сяргей Картэс пачаў сур'ёзна займацца досыць позна, толькі ў 13-гадовым узросце (першая настаўніца – бабуля). Значную ролю ў першапачатковай адукацыі адыгралі хатнія канцэрты, у якіх хлопчык выконваў даволі складаную сольную праграму і акампанаваў бабулі-спявачцы, а ўжо ў 16 гадоў ён сыграў канцэрт В. А. Моцарта разам з сімфанічным аркестрам пад кіраўніцтвам Бруна Бандыні. Урокі кампазіцыі юны музыкант браў у Якава Фішара (выхаванца Петраградскай кансерваторыі), аднаго з найбуйнейшых прадстаўнікоў прафесійнай музычнай культуры Аргенціны. У першых творах для фартэпіяна (прэлюдыі, маленькая сюіта, інвенцыі), вакальных опусах відавочна імкненне маладога аўтара да яскра­вай вобразнасці, выразнасці музычнай мовы. Значных поспехаў дасягнуў С. Картэс і ў галіне фартэпіяннага выканальніцтва. У адной з канцэртных праграмак (чэрвень 1953 г.) сказана: «...малады і бліскучы інструменталіст; выступаў у розных культурных арганізацыях і па асноўных радыёстанцыях краіны; канцэрціраваў як саліст з сімфанічным аркестрам Аргенцінскага дзяржаўнага радыё».

Далейшае навучанне музыцы Сяргей Картэс працягнуў ужо па вяртанні на радзіму ў 1955 г. (рэпатрыянтам прапанавалі жыць у Мінску); спачатку ў музычнай школе-дзесяцігодцы (клас Георгія Пятрова; закончыў у 1957 г.), потым на кампазітарскім факультэце Беларускай кансерваторыі (класы прафесароў Мікалая Аладава і Анатоля Багатырова; закончыў у 1962-м) і ў аспірантуры (1966 – 1969; пад кіраўніцтвам маскоўскага кампазітара прафесара Мікалая Пяйко).

Станаўленне Сяргея Картэса як кампазітара прыйшлося на канец 1950-х–1960-я гг., у перыяд «адлігі» і фармавання новых эстэтычных установак. Значную ролю адыграла сяброўства і творчыя кантакты з беларускімі кампазітарамі Яўгенам Глебавым, Дзмітрыем Смольскім, Алегам Янчанкам, Ігарам Лучанком і іншымі. Шчаслівымі сустрэчамі лічыць Сяргей Картэс кансультацыі і абмеркаванне творчых праектаў з кампазітарам Юрыем Фартунатавым у доме творчасці «Іванава», сяброўства з выбітнымі музычнымі дзеячамі і кампазітарамі сучаснасці Андрэем Эшпаем, Ціханам Хрэннікавым, Альфрэдам Шнітке, Эдзісонам Дзянісавым, Соф'яй Губайдулінай, Аветам Тэртэранам, Барысам Цішчанкам, Гія Канчэлі, Барысам Чайкоўскім, Яўгенам Дога, музыказнаўцам Усеваладам Задзярацкім. Незабыўнае ўражанне пакінулі фальклорныя экспедыцыі па беларускіх вёсках, якія раскрылі для маладога аўтара глыбокія таямніцы скарбніцы народнай культуры.

Актыўная прафесійная творчая дзейнасць С. Картэса пачалася яшчэ ў гады навучання. Вядомасць і шырокі рэзананс набылі такія творы як сюіта для фартэпіяна «Кантрасты», Сюіта для цымбал і фартэпіяна (1966), «Музыка для струнных» (1970) і адзін з найлепшых твораў кампазітара ў галіне інструментальнай музыкі – канцэрт для фартэпіяна з аркестрам «Капрычас» (1969). Прыкметы індывідуальнага аўтарскага стылю выяўляюцца і ў вакальных творах кампазітара: камерна-вакальным маналогу «Адыходзяць маці» (на вершы Яўгена Еўтушэнкі) і баладзе «Паляванне на людзей» (на вершы Жака Ленуара). Да 1960-х гг. належаць найбуйнейшыя творы: вакальна-сімфанічная паэма для саліста і аркестра «Попел» (словы Эдуардаса Межэлайціса, 1966) і араторыя «Памяці паэта» (1972), напісаная на вершы Янкі Купалы, для чытальніка, двух салістаў, двух хароў і сімфанічнага аркестра (з увядзеннем двух цымбалаў).

Фундаментальная асаблівасць усёй творчасці С. Картэса – пры­хільнасць да мастацкай культуры ва ўсёй яе шырыні, шматграннасці і разнастайнасці. Цікава, што праз 40 гадоў пасля прыезду ў Мінск на пытанне, што з'яўляецца для яго Радзі­май, у адным з інтэрв'ю кампазітар адказаў: «Калі зыходзіць з семантычнага значэння слова радзіма, гэта значыць, дзе нарадзіўся, то гэта Чылі. Дзяцінства і юнацкія ўспаміны звязаныя з Аргенцінай і, галоўнае, з лацінаамерыканскай культурай. Але ўсё творчае жыццё я пражыў у Беларусі. Гэта – мая духоўная радзіма. Я заўсёды хацеў быць грамадзянінам без межаў. Ніколі не мог зразумець, чаму яны павінны быць перашкодай творчаму чалавеку, бо мастацтва – усеагульнае».

У 70–80-я гг. мінулага стагоддзя ў музыцы кампазітара прыкметна вылучылася лінія камерных жанраў, сярод якіх вакальна-інструментальныя «Чатыры серэнады», «Развітанне», цыкл для габоя сола «Маскі», вакальна-сімфанічны цыкл на словы Максіма Танка «Закон захавання матэрыі». У той перыяд у айчынным мастацтве назіраліся інтэграцыйныя працэсы паміж класічнай сістэмай і наватарскімі плынямі, а таксама істотна змянялася філасофскае асэнсаванне рэчаіснасці, дамінавалі духоўныя тэмы жыцця – смерці – неўміручасці, узмацнілася цяга да псіхалагізаванай лірыкі. Разважаючы над гэтымі зменамі, С. Картэс пазней пісаў: «Музыка – перш за ўсё мастацтва філасофскіх роздумаў».

Адзначым, што для творчасці кампазітара характэрны зварот да вялікіх твораў літаратуры і паэзіі, у якіх асэнсоўваюцца ідэалы агульначалавечай маралі, этыкі, адлюстроўваюцца глыбокія філасофска-эстэтычныя і сацыяльныя праблемы. Сярод любімых аўта­раў С. Картэса імёны айчынных і сусветных класікаў – Якуба Коласа, Івана Шамякіна, Яўгена Еўтушэнкі, Антона Чэхава, Яўгена Шварца, Бертальда Брэхта, Фрыдрыха Дзюрэнмата, Федэрыка Гарсіі Лоркі, Эдуардаса Межэлайціса. Увогуле, творам беларускага кампазітара ўласцівыя яскравасць і выразнасць музычных вобразаў, яго музыка наскрозь тэатральная.

Да тэатральных жанраў С. Картэс звяртаўся ва ўсе перыяды творчасці. У гэтай сапраўднай лабараторыі інвентарскіх пошукаў больш за 50 музычных партытур да драматычных спектакляў у Тэатры юнага гледача, тэатры імя Я. Купалы, Дзяржаўным маладзёжным тэатры Беларусі і інш. У ліку яскравых музычных старонак – «Клоп» паводле Уладзіміра Маякоў­скага, «Што той салдат, што гэты» паводле Бертальда Брэхта, «Раскіданае гняздо» Янкі Купалы, «Званы Віцеб­ска» Уладзіміра Караткевіча, «Брама неўміручасці» Кандрата Крапівы, «Апошні шанц» Васі­ля Быкава, «Крылы» Андрэя Курэйчыка (па матывах апавядання Г.Г. Маркеса; пастаноўка 2003 г.) і іншыя. «Тэатральны кампазітар, – зазначае С. Картэс, – працуе ў садружнасці з рэжысёрам, мастаком, балетмайстрам, акцёрамі. Ён павінен умець увайсці сваёй музыкай у адзіны лад спектакля». Да таго ж дадамо, што С. Картэс з 1965 г. кіраваў музычнай часткай Дзяржаўнага рускага драматычнага тэатра, з 1966 г. быў музычным рэдактарам Беларускага тэатра ім. Янкі Купалы, а з 1981 да 1988-га – галоўным музычным рэдактарам кінастудыі «Беларусьфільм». Апошняе спрыяла плённай творчасці кампазітара ў галіне кінамузыкі: «Прыгоды ў горадзе, якога не было» (1974), «Вазьму твой боль» (1981; Дзяржаўная прэмія 1982 г.), «Чорны замак Альшанскі» (1984), «Раскіданае гняздо» (1981).

Адзін з улюбёных жанраў кампазітара – опера. Важна адзначыць, што ўсе творы гэтага жанру створаныя ў выдатыым творчым тандэме з лібрэтыстам Уладзімірам Халіпам і атрымалі сцэнічнае ўвасабленне на шматлікіх еўрапейскіх сцэнах. Так, напісаная ў 1977 г. опера «Джардана Бруна» атрымала III прэмію на Усесаюзным конкурсе опернага мастацтва ў Маскве. «Матухна Кураж» (1982) – паказаная ў тэатрах Кішынёва, Каўнаса, Якуцка, опернай студыі Беларускай дзяржаўнай кансерваторыі. За пастаноўку спектакля «Візіт Дамы» (1995) на сцэне беларускага опернага тэатра кампазітар атрымаў тытул «Чалавек года–1996» у намінацыі «Музычнае мастацтва», а прэм'ера чацвёртай оперы С. Картэса «Юбілей» (2000) адбылася ў Швейцарыі. У Гаване з поспехам прайшоў паказ балета «Апошні Інка» (1990). Творчая дзейнасць непасрэдна звязаная з працай: з 1991 г. кампазітар быў дырэктарам Дзяржаўнага тэатра оперы і балета Беларусі і мастацкім кіраўніком оперы, у 1996—2002 гг. – дырэктарам і мастацкім кіраўніком Нацыянальнага акадэмічнага Вялікага тэатра оперы Рэспублікі Беларусь.

Тэатральныя творы С. Картэса вылучаюцца яскравай сюжэтнай лініяй, музычна-стылёвым адзінствам, арыгінальнымі кампазіцыйна-драматургічнымі рашэннямі, навацыямі ў галіне музычнай мовы. У опернай паэтыцы майстра паслядоўна ўвасабляецца прапаведніцкі модус брэхтаўскай эстэтыкі. Усё опернае дзеянне накіравана на маральна-этычнае асэнсаванне сюжэта. Вызначаецца адзіная лінія развіцця ад агульнага да асобнага і наадварот, што характэрна для брэхтаўскай прыпавесці з яе «пульсоўнымі інтэлектуальнымі токамі» (У. Калязін). Асноўныя ідэі опер – пытанні ўзаемаадносінаў асобы з навакольным асяроддзем, тэмы забойства чалавека, прадажнага сумлення і падкупленага правасуддзя, якія ў сучасным мастацтве набываюць асаблівую актуальнасць. Па словах С. Картэса: «Дабро, розум, святло супраць зла, невуцтва, цемры... Гэтыя антытэзы здаўна трактуюцца ў творах музычнага мастацтва. Кампазітары ў падобных выпадках не раз звярталіся да сюжэтаў, звязаных з далёкім мінулым». «Аднак, – працягвае аўтар, – гэта не адыход у мінулае ад гарачых праблем сучаснасці, а прыцягненне гісторыі для адказу на пытанні, якія хвалююць нас сёння». Азначаныя оперы С. Картэса арганічна ўпісваюцца ў шырокі еўрапейскі кантэкст і адначасова дэманструюць арыгінальную аўтарскую канцэпцыю, якая па-свойму абагульняе культурфіласофскія тэндэнцыі апошняй трэці XX ст.

Новае, XXI стагоддзе звязана з працягам актыўнай творчай дзейнасці Сяргея Картэса і ў галіне музыкі да драматычных спектакляў, і ў жанрах оперы і інструментальнай музыкі, і ў педагагічнай працы ў Беларускай Акадэміі музыкі.

Паважаны Сяргей Альбертавіч!

Ад усяго сэрца віншуем Вас з юбілеем!

Ваша шматгадовая актыўная кампазітарская і грамадская дзейнасць – неацэнны ўклад у развіццё айчыннай культуры. Вы прысвяцілі мастацтву ўсё сваё жыццё. Здароўя, дабрабыту, выканання жаданняў, новых творчых здзяйсненняў! Дзякуй Вам!

Наталля Ганул,

аспірантка кафедры гісторыі музыкі

МОИ ВСТРЕЧИ С ИГОРЕМ ОЛОВНИКОВЫМ

Игорь Оловников – непостижимая, знаковая личность в музыкальном искусстве. Масштабность пианистической одаренности, колоссальная образованность, талант к музыкальному творчеству, талант к изобретательству в технике и радиоэлектронике, педагогический дар, а также демократичность, интеллигентность, скромность, благородство души в сочетании с железной волей, мужеством, искренностью и абсолютной независимостью – вот некоторые грани этой сложной и многоплановой личности.

Мое знакомство с Игорем Владимировичем началось в 1996 году, когда я, заканчивая ассистентуру-стажировку в Белорусской академии музыки (класс профессора Д.Смольского), решила показать ему клавир моего фортепианного концерта. В композиторской среде имя Игоря Оловникова пользуется таким огромным авторитетом, что даже его отзыв о новом сочинении имеет большой резонанс, так как Игорь Владимирович исполняет сочинения только тогда, когда оно отвечает его высокому художественному вкусу и профессиональным требованиям. Из белорусской музыки им исполнены все фортепианные сочинения Генриха Вагнера, многие произведения Евгения Глебова, Дмитрия Смольского, Владимира Оловникова, а также некоторые сочинения Льва Абелиовича, Сергея Кортеса, Игоря Лученка, Валерия Каретникова. Поэтому, когда Игорь Владимирович просматривал клавир моего фортепианного концерта, я уже готовилась к критике (в лучшем случае к пожеланию дальнейших творческих успехов и новых, более ярких творений). Неожиданно он улыбнулся и произнес: «Ну что, когда пишем?!». И добавил: «Договаривайтесь с оркестром радио, потом позвоните и принесите мне ноты».

Запись состоялась в скором времени: Игорь Владимирович учил концерт (три части с двумя каденциями общей продолжительностью 25 минут) три дня. И вот – первое оркестровое прочтение под управлением Анатолия Лапунова. Это было больше, чем просто исполнение авторского текста. Все мысли, чувства, воплощенные мною в этой музыке, были постигнуты и со всей пластической мощью изображены. К концу второго репетиционного часа была записана первая часть, на следующий день – вторая и третья части концерта.

На записи присутствовал канадский композитор, профессор университета в Монреале В. Боттенберг, который в то время гостил у меня после международного органного фестиваля в Полоцке. Он был в восхищении от звучания оркестра, а о солисте сказал: «Это игра великого пианиста, который так чувствует современную музыку и так точно изображает это звуками рояля!»

Трудно переоценить значение для меня той записи, самого общения с Игорем Оловниковым как возможности понять его требования к графике авторского текста, фактурному и техническому воплощению, понять значимость для него авторской мысли. Безусловно, это повлияло на формирование стиля моих фортепианных сочинений. Игорь Оловников стал прообразом, то есть «воображаемым образом пианиста» для меня во время создания пьесы «Легенда о короле Стахе» (по мотивам повести В. Короткевича), которая стала обязательной на международном фортепианном конкурсе «Минск-2000». Когда я показала ему первые наброски, то услышала: «Очень хорошо, только этого мало: надо все повторить с возможными изменениями и сделать середину с трудным ритмом – пусть считают!» Тут Игорь Владимирович загадочно улыбнулся. Через несколько дней я закончила пьесу. И только позже, прослушав более двенадцати вариантов ее исполнения на конкурсе пианистами разных стран и стилей фортепианной игры, я поняла, что за легкостью той фразы Игоря Оловникова, когда он предложил мне: «Напиши для конкурса что-нибудь!», стояла огромная ответственность и большое доверие ко мне.

Затем началась работа над сонатой-фантазией «Искушение», которая продолжилась во время моей стажировки в Академии музыки им. Ф.Шопена в Варшаве. Премьера этого сочинения в моем исполнении состоялась в 2001 году в Малом театре в Варшаве, а также в Минске на авторском концерте в костеле св. Роха. Игорь Оловников исполнил это произведение в 2003 году на концерте Белорусского общества современной музыки и в 2004 году на моем авторском концерте. В его трактовке соната-фантазия «Искушение» прозвучала как образ живой древней фрески, в которой человеческая душа делает свой вечный выбор между добром и злом. Такое прочтение авторского замысла убеждает в том, что Игорь Оловников – художник мыслящий, постигающий в музыкальном произведении основную идею, выраженную музыкально-образной символикой, и, в целом – мировоззрение автора, сформировавшее эту идею. В его интерпретации произведение обретает свою истинную значимость и высоту воплощаемой в нем человеческой души.

В заключении хочу привести высказывания Игоря Оловникова о современном искусстве, которые показались мне чрезвычайно ценными: «В современной фортепианной музыке мне интересна виртуозность, красочность фактурной палитры и разнообразие как сочетание моторики и утонченной звукописи. В чем будущее современной музыки? Будущее – в тенденции к полистилистике, переосмыслению музыкальных пластов XV–XVII веков, в общей тенденции к кристаллизации лучшего и объединению разного».

 А.И. Короткина,

композитор, член Союза композиторов Беларуси,

Белорусского общества современной музыки

ХРОНИКА НАУЧНЫХ СОБЫТИЙ

11 и 12 апреля 2005 г. в БГАМ прошли очередные XIV Научные чтения памяти Л.С.Мухаринской (1906—1987). Основная научная направленность Чтений отразилась в их названии: «Музыкальная культура Беларуси: перспективы исследования». После пленарного заседания Чтения проходили в следующих четырёх секциях: Этномузыкология, История музыкальной культуры Беларуси до ХХ столетия, Теория и история белорусской музыки ХХ столетия, Теория и история мировой музыки. Чтения привлекли широкий круг участников. С докладами и сообщениями выступили преподаватели БГАМ доктора искусствоведения И.Д. Назина, О.В. Дадиомова; кандидаты искусствоведения Т.С. Якименко, О.П. Савицкая, Н.С. Степанская, Е.В. Куракина; преподаватель М. Соколовская; научный сотрудник Российского института истории искусств (СПб) Е.В. Хаздан; преподаватель Республиканского музыкального колледжа при БГАМ Д.В. Слепович; аспиранты и соискатели БГАМ Е. Кривошейцева, Е. Шатько, Н. Гапличник, А. Юринок, А. Ходос, С. Зорина, М. Круглый, В. Беглик, Е. Ярошевич, Н. Бычкова, С. Ткачева, С. Парфёнов, Сунь Вэйбо, Сунь Джуан, Лю Цзинь Тао, Е. Смирнова, Л. Чеботарёва; студенты БГАМ Е. Чернова, А. Макаревич, Ир. Абакунчик, Ин. Абакунчик, А. Маркевич, В. Антончик, Д. Макарская, М. Волчек, Е. Борисюк, О. Гусеница, Е. Былинская, М. Мрачко, А. Зубик, Н. Никитина, Т. Халево; учащиеся Минского государственного музыкального училища им. М.И. Глинки Ю. Юранова, С. Воронова, И. Левашкевич, Д. Ренанский; Барановичского государственного музыкального училища А. Гунько, М. Антонович, Д. Петрошевич; Брестского государственного музыкального колледжа им. Г.Р. Ширмы Т. Бондарук, Е. Сахарук, Т. Трофимчук, А. Мартынюк; Могилевского государственного музыкального училища им. Н.А. Римского-Корсакова И. Аленкова, О. Крышнёва.

(Ред.)

рецензии

НА ПУТИ К МАСТЕРСТВУ

Совсем недавно, 21 февраля 2005 г., в Зале камерной музыки филармонии прошёл концерт фортепианной музыки, в котором принимали участие ученики заслуженного артиста Республики Беларусь Юрия Николаевича Гильдюка лауреаты международных конкурсов Александра Белякович и Александр Поляков. Это два совсем разных музыканта, две разные индивидуальности. Очаровательная, утончённая, изящная, а иногда и бурная, темпераментная Александра Белякович подарила нам первое отделение концерта. Её «стильное» исполнение сонаты Гайдна G-dur надолго останется в моей душе, а увертюра «Сон в летнюю ночь» Мендельсона (транскрипция Рахманинова) была сыграна просто блестяще.

Во втором отделении концерта прозвучали четыре Скерцо Шопена в исполнении Александра Полякова, что стало настоящим музыкальным событием, как и исполнение Сашей двенадцати Этюдов Шопена почти год тому назад в этом же зале. На мой взгляд, такая творческая заявка, несомненно, заслуживает пристального внимания музыкантов. Ведь поражает не только сама сложность программы, но и потрясающее качество её исполнения. Богатое разнообразие звуковой палитры, великолепное владение rubato не нарушали цельности произведений. Я уже и не говорю о блестящей виртуозности, послужившей раскрытию замысла исполнителя, об артистичности, энергетике, исходящей от него, искренности и непосредственности музыкального переживания.

Невольно всплывают в памяти слова великой французской писательницы Жорж Санд о музыке Шопена: «Все мои книги не стоят и двух нот вашей музыки». Подобно Жорж Санд, могу сказать точно, что никакие слова не могут выразить атмосферы, царившей в тот вечер в костёле св. Роха

Приятно, что у молодого пианиста уже есть «своя» публика, которая внимательно следит за его ростом, не пропуская его концертов.

Напоследок хочется пожелать обоим замечательным пианистам дальнейшего творческого роста, многочисленных концертов, как в Беларуси, так и за её пределами, а также многократных побед на международных конкурсах!

Юлия Архангельская

(1 к., отд. специального фортепиано)

 ТРИУМФ РОМАНТИЧЕСКОГО РОЯЛЯ

 Одним из самых талантливых и авторитетных белорусских музыкантов и воспитателей молодых пианистов несомненно является заслуженный деятель искусств РБ, профессор Владимир Николаевич Нехаенко. 7 апреля 2005 г. в Большом зале Академии состоялся концерт учеников Владимира Николаевича – лауреатов международных конкурсов, стипендиатов Специального фонда Президента РБ по поддержке талантливой молодежи Павла Нетука, Василия Нетука, Павла Чернякова и Константина Красницкого. Концертом было ознаменовано 20-летие педагогической деятельности В.Н.Нехаенко.

В зале царило напряжённое внимание многочисленных слушателей к каждому звуку рояля. Непосредственный интерес соединялся с чисто профессиональным: среди публики были музыканты-исполнители высокого ранга, преподаватели Академии, а также студенты, многие из которых сами по праву носят престижные звания лауреатов различных исполнительских конкурсов.

Программа концерта перенесла слушателей в неповторимый и прекрасный романтический мир эмоционально захватывающей музыки Паганини, Листа, Шопена, Чайковского, Рахманинова.

Исполнители, выступившие в концерте – не только виртуозы высочайшего уровня, для которых, кажется, уже не существует нерешённых технических проблем, но прежде всего интересные, тонко чувствующие и своеобразно мыслящие музыканты, для которых феерические фактурные сложности романтического фортепианного стиля – не внешняя мишура, а важнейшая, существенная сторона этого великого и мужественного искусства высоковольтных энергий, контрастных психологических состояний, философски значимого смыслового «подтекста».

Совсем юный Павел Нетук – эмоциональный, увлекающийся, заражающий своим настороением зал. Горячий азарт «Охоты» Листа (по капрису Паганини), причудливые, гротескные фигуры в «Оргии фанатиков» Г.Вагнера – И.Оловникова, благородная и несколько сдержанная эмоциональность в Первом скерцо Шопена и – «на бис» – «Полет шмеля» в предельно быстром темпе!

Василий Нетук – вдумчивый, серьёзный музыкант. В его интерпретации популярнейшая Вторая венгерская рапсодия Листа прозвучала как новое сочинение, очистилась от исполнительских штампов, которые порой сводят суть произведения к трескучей и пустой бравуре. Пианист подчеркнул моменты лирики, передал степной дух странничества, живописную картинность этой музыки. Рапсодия была сыграна с труднейшей каденцией Рахманинова, по-мефистофельски «комментирующей» листовский шедевр. «Шесть больших этюдов по Паганини» Листа прозвучали как единый цикл. Особенно впечатлили скорбная лирика соль минорного этюда (по капрису № 6), ювелирное изящество этюда по капрису № 1, филигранная россыпь серебристых звучаний «Кампанеллы» и грандиозное величие этюда по капрису № 24.

Павел Черняков сыграл пять прелюдий Рахманинова красивым благородным звуком, полифонично прочерчивая все мелодические линии и фактурные планы. Рахманиновская лирика, рахманиновский порыв – всё прозвучало убедительно. Прекрасно была исполнена Прелюдия соль минор: в чеканном ритме, агогически гибко и вместе с тем абсолютно устойчиво по темпу, с проникновенным лирическим дуэтом голосов в среднем разделе.

Константин Красницкий играет по-оркестровому красочно и мощно, с огромной амплитудой эмоций. Покоряет волевая составляющая его исполнительского стиля. В листовском «Погребальном шествии» пианист удивительно искренне, достоверно передал борьбу полярно противоположных переживаний в душе человека – от подавленности и скорби до возвышенной лирики и героического пафоса. Нередко эта популярная пьеса понимается пианистами как внешне эффектная музыкальная риторика, как повод продемонстрировать своё forte в октавах и аккордах. В психологически проникновенном исполнении К. Красницкого в этой музыке раскрывается героическая попытка человека убедить себя самого не поддаваться скорби и отчаянию, мужественно противостоять им.

Сюита из «Щелкунчика» Чайковского–Плетнева была сыграна К. Красницким так непринужденно, словно в ней «нечего играть», но на самом деле, как известно, эта транскрипция очень трудна. Пианист создал воображаемые балетные сцены и выступил в этом виртуальном балете «дирижёром оркестра» и «режиссёром» – настолько зримой была образная сторона исполнения.

Концерт стал настоящим праздником романтического пианизма и убедительно показал, что у нашей пианистической культуры прекрасное настоящее и многообещающее будущее.

В когорте великолепных белорусских музыкантов находится сильнейший отряд пианистов, которые с гордостью могут носить почетное наименование школы Владимира Нехаенко.

 Ю.Д. Златковский,

доцент, канд. иск.

[ Главная ] [ Вверх ]